Вверх

В ожидании космополитов

‘Однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда’.   

Кинокритики едины в своем восторге. Изысканный, минималистичный стиль. Академизм постановки, геометрически выстроенные кадры. Понадобился целый час, чтобы, сидя с карандашом и блокнотом, выписать из более чем десятка рецензий однотипную подборку эпитетов, избегая их повторения здесь. Желание подойти ответственно к анализу киноматериала обернулось в итоге головной болью. ‘Лаконичный’, ‘холодный’, ‘сдержанный’, ‘филигранный’ – эти слова мелькали перед глазами, как светлячки перед фонарем.

Фотографичность сцен и световые решения, насыщающие объемом и углубляющие экспозицию, в ‘Холодной войне’ и вправду изысканны. Но за режиссерским и операторским мастерством в тень отошла незримая основа этой киноленты. А именно — исследование сути времени, бергсоновской Длительности, в которой интуитивизм как наиболее достоверный (и творческий) инструмент познания раскрылся во всей полноте.

В свои американские годы Владимир Набоков — автор нежно любимых мною ‘Ады’ и ‘Бледного огня’ — уже не использовал обычные листы бумаги для черновиков. Им он предпочел библиотечные карточки; в нужном порядке они складывались в коробку из-под обуви, и именно так выглядели рукописи его романов. Этот метод оказался для Набокова самым удобным – записывать разрозненные фрагменты текста, соединяя их затем в единую композицию.

«…Поскольку с первых же шагов перед моими глазами стоит удивительно ясное видение всего романа, карточки особенно удобны – они позволяют не следовать за порядком глав, а заниматься отрывком, относящимся к любому месту, или заполнять пробелы между уже написанными кусками».

Своей структурой и содержанием, новый фильм Павликовского (режиссера той самой ‘Иды’, которая обошла ‘Левиафана’ на финишной черте оскаровской гонки) и навевает сравнение с набоковскими карточками к его ‘Аде’. Резкость, отсутствие размеренности. Чья-то рука стремительно перебирает черно-белые фотоснимки. На них – трепетные, подвижные воспоминания. Где-то темп повествования ускорен, где-то подчеркнута неспешная интимность.

Хоровые пения в бедной послевоенной деревушке. Стремительный взлет простой польской девушки, которую особенно отметил дирижер. Их болезненный роман длиной в целую жизнь, из которой они проведут рядом друг с другом лишь пару лет. Клубы Парижа, светские приемы в богемных меблированных квартирах. Обнаженное чувство незащищенности.

Горечь изгнания одного из них заставит обоих быть выше морали — как буржуазной, так и социалистической. Каждая встреча спустя годы разлуки обжигает, взгляды — как одна нить. Страстный поцелуй. Пристальный взгляд. ‘У тебя кто-нибудь есть?’ — ‘Да. А у тебя?’ — ‘Я уже давно замужем’. И после обмена условностями – новый поцелуй. Ночь в парижской комнате, вид на город любви. Чтение книг, пляска в джаз-клубах на барной стойке, взаимные упреки в неверности. Их идентичность стирается, подменяясь идеологическими образами, созвучными месту и времени. ‘В Польше ты был мужчиной, а здесь непонятно кто’. То немногое, что способна дать чужая страна несчастному интеллектуалу– это уголок под крышей и интрижки с второсортными поэтессами, для которых драма диссидентства – лакомый штрих к образу, за которым не видно настоящее лицо человека. Искренность – лишнее звено в этой системе картонных ценностей, в которой из настоящего – только слезы одиночества под джазовую импровизацию польских народных песен. И еле слышный, почти наивный шепот: ‘Забери меня отсюда. Раз и навсегда’.

Политический контекст, не смотря на очевидное название, находится здесь в намеренном расфокусе. И всплывает лишь пару раз. В первый – в лице удушающей коммунистической цензуры: она станет толчком для эмиграции героя. Затем вновь – в виде аллегории расставания, перехода через еще не существующую Берлинскую стену – еще невидимую границу, разделившую Европу на два мира.  Бегство в другой мир, манящий огнями и призрачной свободой.  Для космополита Павликовского пересечение ментальных барьеров страшнее границ, вдоль которых сооружены стены из железобетона. Но за переход на любую противоположную сторону придется платить, и цена, как водится, высока и ужасна.

Интеллектуальная насыщенность «Холодной войны» устанавливает прямую связь с работами Антониони и других представителей итальянского неореализма. Экзистенциальная пустота, отталкивающая безжизненность декораций. Города-пристанища сменяют друг друга, теряют облик, и вот уже набережные с соборами становятся лишь контуром, туристической открыткой. Фильм сжат, действие в нем, сведенное в 80 минут экранного времени, неделимо. И в этом его главное достоинство.

Главные герои здесь не только люди. Они – это пространство и время. Мы привыкли, что время – это некий поток, бегущий сквозь наши хронографические ландшафты. Но на самом деле время можно сдвигать (добавлять фиксированный промежуток к каждому наблюдению) или отражать (пустить в обратном направлении, пусть лишь в рамках мысленного образа).  Его преобразования симметрии очень просты. Нет в природе такого действия, которое нельзя применить к структуре времени. Его можно растянуть, сжать, уплотнить, разделить на части, заморозить, заставить пульсировать, окрасить в различные тона. Время – это инструмент, невидимый организм, ждущий, чтобы его приручили.

Мы меряем друг друга в понятиях пространства, однако охват его не всегда требует времени. Мы меняемся, не переставая, и поэтому переход наших состояний становится непрерывным. Неизменным до бесконечности. Прошлое становится чаном с накоплением смыслов. Пространство – их внешним обличием. Когда Павликовский чикает монтажными ножницами, пространство летит в корзину с ненужной кинолентой, но Время остается нерушимым. Оттого и нет никакого расставания и воссоединения между персонажами. Они вечны в своем единстве.

Так Время и оказывается самой памятью в процессе ее творения. В акте любви. В скачке из небытия в существование.

Сцена окончательного воссоединения произойдет на руинах той Польши, что когда-то и свела их. Огонь роковой любви — он оставляет одни лишь угли от измученных тела и души. Такая любовь не может быть вечной — в земном её воплощении. Война метафизическая – ‘холодный’ геополитический конфликт – стала вполне физическим противостоянием двух эгоцентричных натур. Война двух людей, а на деле всего лишь поиск своего места, своей стороны. Вечного перехода через границы. На это раз буквально – по ту сторону времени и пространства.

‘Мы снова заблудились. Где же мы были до этого? И где мы сейчас?’ – спрашивают герои.

Они в своем начале и в своем конце. Там, где их никто больше не потревожит.